2 удивительные встречи в Арктике с покорителями стихии

Хочу процитировать тут два небольших рассказа об удивительных людях, встреченных в Арктике. Общего вроде тут мало, но параллели есть. Герои описанных историй совершают безумные поступки так, будто в них нет ничего особенного. Посторонние люди воспринимают все как поразительный экстрим. А самим участникам событий это казалось чем-то совершенно рядовым.

Маршрут с Таймыра в Диксон

Маршрут с Таймыра в Диксон

Новоземельские промысловики

Новоземельские промысловики

Вот первая история. Рассказ известного советского полярного летчика Валентина Аккуратова. Пролетая над Ледовитым океаном он встретил посреди необъятного льда следы и нашел по ним двух людей. Это были столяры, которых заманили на работу плотниками. Они обиделись и ушли по льду домой с Таймыра в Диксон пешком. 700 км по снежной пустыне из которых они прошли 500. Напечатано в Технике–Молодежи в №7 за 1976 год.

Валентин Аккуратов, «Следы ведут в океан»

«— Следы! — крикнул в микрофон Михаил Титлов — командир самолета. Радист и я бросились в кабину пилотов, откуда был хороший обзор, Ни в первое мгновение, ни в следующее мы не поверили Михаилу Алексеевичу. Это казалось немыслимым…

…Двухмоторный самолет уже более четырнадцати часов курсирует над просторами Северного Ледовитого. Наша задача — выяснить, как распределяются льды в океане. На основании этих данных можно будет предсказать условия плавания для караванов судов. Неожиданно мое внимание привлекла странная полоса, которая легкими штрихами пересекала ледяное поле, проплывающее под нами. Приподняв светофильтры, я стал внимательно вглядываться в эти полосы…

— Следы! — Возглас командира оторвал всех от привычных занятий. Члены экспедиции устремились в кабину пилотов. Машина шла на небольшой высоте. Цепочка следов промелькнула гак быстро, что мы увидели позади самолета в снежном мареве полярного дня лишь нечеткую полоску. Ее можно было принять за трещину, вдоль которой прошел белый медведь в поисках нерпы. — Разыграть вздумали, — разочарованно протянул всегда немного скептически настроенный радист Герман Потарушин. — Нет, точно следы, — недоуменно ответил самому себе второй пилот Афинский. Титлов, прищурившись от напряжения, вновь старательно выводил машину на нечеткую ‘полоску следов, чтобы рассмотреть ее как следует, — Правда, следы!.. — еще раз подтвердил командир. — Показалось, — вздохнул Потарушин. — Мы же так далеко от материка и в трехстах километрах от Диксона. Ни одного сигнала бедствия в этот месяц не было, С неба, что ли, люди свалились? Марсиане? Мы перешли на бреющий полет над вершинами торосов. — Смотрите, вот они, «марсиане», левее голубого тороса! — крикнул Титлов. По заснеженным льдам вились следы — очевидно, шли двое с нартами.

Теперь без сомнения можно было оказать — шли люди. И шагали они как люди следы их тянулись бесконечной синусоидой, потому что люди не могут ходить строго по прямой, как, например, белые медведи, и белые медведи не тащат за собой нарты. И видимо, один из людей покрепче или помоложе, потому что следы упорно оттягивало вправо, в сторону океана. Это делалось вряд ли нарочно. Вдруг за очередной грядой торосов следы пропали. Под нами было чистое заснеженное поле. — Что за чертовщина? — пробурчал Титлов. — Проглядели, — сказал я. — Люди, видимо, спрятались в торосах. Курс обратный! Титлов развернул машину, Мы снова прошли над грядой торосов. Следы обрывались в изломах льда. — Они почему-то прячутся от нас! — проговорил Афинский. Мы переглянулись. Такое совсем не вязалось с представлениями об Арктике и полярниках. Люди прячутся от людей, оказавшись среди океана, в сотнях километров от населенного пункта! — Садимся? — предложил я Титлову.

Садиться на океанский лед — предприятие рискованное. Одиночный самолет, без страховки другим, да еще на колесах! Я пожалел о сорвавшемся слове, но люди… Ведь одни в океане! Титлов внимательно посмотрел на меня и молча кивнул головой. — Осмотрим вон то ледяное поле, прикинь, размеры, толщину заснеженности. Состояние льдины делало посадку возможной. Смущали колеса: как они поведут себя на заснеженной льдине? Сбросили дымовую шашку для определения ветра и ориентировки. Шурша покрышками, самолет мягко пробежал по льду и остановился. Выскочили и осмотрелись. Лед крепкий и надежный. — Пойдем, — сказал Титлов. Пошли.

До той гряды торосов было более километра. Метрах в трехстах от торосов остановились. Обитатели торосов молчат. Мы тоже. Подождали, подождали, наконец Титлов крикнул: — Кто вы? Не ответили. Афинский повторил тот же вопрос по-английски. Молчание. Мороз был крепкий, с ветерком нам в лицо. — Отвечайте! — снова крикнул Титлов. — Отвечайте, черт возьми, кто вы?! — Пошто лаешь? — донеслось из-за торосов. — А пошто молчите? — Кто вы такие? — спросили из-за торосов. — Ну уж это наглость, — пробурчал Потарушин, человек весьма чувствительный к вопросам субординации и вежливости. — Летчики советские! — крикнул кто-то из нас. — Выходи один. Поговорим. Мы переглянулись. — Иду? — взглядом спросил я Титлова. Тот кивнул.

Я поднялся. Когда я прошел шагов десять, из-за торосов навстречу мне вышел невысокий русобородый мужчина. Я внимательно приглядывался к нему. Он двигался вразвалку, как ходят люди, привыкшие к тяжелому физическому труду, крепко ступал на ноги. Сблизились. Я увидел, что мужчина немолод. Он передвинул на шапку эскимосские «очки»: распиленный поперек молодой ствол пихточки с крестообразным отверстием. За пятьдесят ему перевалило давно. Глаза из-под лохматых бровей смотрели сурово и подозрительно. Шел неторопливо, и мы встретились гораздо ближе к его лагерю, чем к моему. «Непрост мужичонка-то», — подумал я. Сошлись. Не подавая руки, бородач сел на обломок тороса. Сел и я. Помолчали, изучая друг друга. — Пошто идете за нами? — угрюмо спросил он. — Вы-то как очутились здесь? — Дорога заказана? — Нет. — Вот мы и идем. — Да идите, пожалуйста. Мы помочь думали, в беде вы, океан же кругом! Молчит, пытливо сверлит меня глазами. Я достал кисет, стал набивать трубку. Старик крутил головой. — Хорош табак. — Хорош. — Духовитый. — Душистый и крепкий, с душой. Помолчали. — Одолжите, может… Я протянул ему кисет. Бородач достал из-за пазухи трубку величиной с добрый кулак, покосился на меня. Я махнул рукой. Он плотно набил трубку, подобрал табачинки, случайно упавшие на снег. Потом достал спички и, прикуривая, второпях сломал две. Крякнул с досадой. Затянулся глубоко, даже глаза закрыл от удовольствия. Выдохнул дым не сразу. Вытер слезы, набежавшие на глаза. — Дядя Митяй! — раздалось из-за торосов. — Две недели без табаку, — словно извиняясь за несдержанность своего спутника, сказал бородач. — Куда идете-то? — На Диксон. — До него семьсот километров! — Дойдем. — А прошли сколько? — Верст пятьсот. С гаком. — Одни? — Да. — И он крикнул: — Гришка, подь сюда!

Из-за торосов вышел второй бородач, со стороны моего лагеря поднялся приземистый Титлов и направился к нам. Дядя Митяй посмотрел в его сторону, усмехнулся: — Много вас? — Пятеро. — Пусть идут. Не лиходеи мы. Столяры. Около нас собрались все, кроме механика, дежурившего в самолете. Григорий жадно, наслаждаясь, курил. — С Таймыра с Гришкой топаем, — разговорился подобревший от табака дядя Митяй. — Нешто можно так с рабочим человеком обращаться? Столяры мы, столярами и подрядились. А нас, поди ж, плотниками поставили. Плотник — он плотник и есть, а столяр — он столяр. Свое ремесло у каждого. Нешто мы плотниками подрядились? Дядя Митяй долго и старательно объяснял нам, что их глупый и непонимающий начальник нарушил договор и заставил работать плотниками. Обидевшись, столяры и отправились с Таймыра на Диксон…

Мы слушали не перебивая и разглядывали путешественников. Одеты они были ладно, добротно, даже, я сказал бы, с щепетильной опрятностью: полушубок с кушаком, за который заткнут топор, треух, ватные брюки, валенки. Меня, как навигатора, интересовало многое. — Как же вы ориентируетесь? — спросил я. — Как правильно направление держите? — Компас у нас, — и дядя Митяй достал обыкновенный туристский компас, который в этих широтах показывает то ли направление, то ли цену на дрова в бухте Тикси. — Да вот часы. А главное — солнышко. Когда не затянуто хмарью, конечно… Сверили часы. Дядя Митяй подвел свои на пять минут: — Ничего. Дойдем. Почитай, уже половину пути прошли. — И не страшно? — поинтересовался Потарушин. — Не… — протянул Григорий. — А медведи? — А топоры?! — Почему же вы берегом не пошли? — спросил Титлов. — Дальше, — ответил дядя Митяй. — Да ведь пустяк, всего на триста километров. Так по твердой земле, а не по океану. — По берегу медведей больше и снега глубже.

Мы с восхищением смотрели на двух простых русских людей, решившихся на такое отчаянное путешествие. По своему маршруту, по элементарности снаряжения и по смелости замысла оно, пожалуй, не имело себе равных во всей истории штурма Арктики. Попытка Нансена и Иогансена пройти от дрейфующего «Фрама» к полюсу и вынужденное отступление к острову Белая Земля считается классическим эталоном полярного путешествия. Этот поход блестяще описан в книге Фритьофа Нансена «Фрам» в полярном море». Трагедия гибели лейтенанта Г. Седова, одного из самых мужественных и самоотверженных исследователей Арктики, достаточно квалифицированно снаряженного и обладающего полярным опытом, разыгралась на участке пути по льдам протяженностью всего в 190 километров. Двое, что сидели перед нами, уже прошли пятьсот километров, были полны сил и уверены, что пройдут еще триста. Триста — это по прямой. А обход разводьев, хаос торосов? А дрейф льда? А северные пурги и лютые морозы? Но никому из нас не пришло в голову назвать их героями. Почему? Об этом мы подумали после того, как с трудом уговорили дядю Митяя и Гришу сесть к нам в самолет, чтобы подбросить на Диксон. И всегда, когда мне к слову приходилось рассказывать эту историю, мнения слушателей разделялись. Одни утверждали: «Герои!», другие упрямо твердили: «Нет». Наверное, свои мнения будут и у читателей».

А вот вторая история. Её описал  Ушаков Павел Владимирович в своей книге «На Новую Землю!», опубликованной в 1929 году.

«На Новую Землю», Павел Ушаков

«Уже пять лет на Новой Земле безвыездно промышляет Конушенко, который сюда попал совершенно случайно. Раньше он никогда не занимался промыслами, но теперь здесь он вполне акклиматизировался и постепенно сделался одним из лучших промышленников. По внешнему виду он сильно опустился и не скоро узнаешь его прошлое. Как промышленник очень смелый и не раз хаживал один на Карскую сторону.

Вспоминаю первую с ним встречу. Это было еще в 1923 году, когда мы стояли в переузье Маточкина Шара на барже, которая была завезена сюда „Купавой“ при постройке радиостанции. Здесь мы работали над течениями и производили драгажные ловы. После работы сидели в маленькой каюте и обменивались впечатлениями. Вдруг над нашими головами по железным листам палубы мы услышали незнакомые шаги. Для нас это было очень странно, так как уже в течение недели мы привыкли никого не видеть, кроме себя.

Послышался лай собак. Странно, что бы могло это быть? Сначала показываются слизкие, мокрые пимы, затем в нашу каюту вваливается огромная малица. В нашем помещении становится сразу тесно. Из расспросов узнаем, что это русский промышленник Конушенко, недавно приехавший на Новую Землю. Теперь он собирается один идти на карскую сторону на остров Пахтусова, который лежит миль на 80 к северо-востоку от Маточкина Шара.

— Там я думаю из плавника построить хижину и прозимовать. Плавник должен быть. Возможно, будет удачный промысел, обычно на о-ве Пахтусова много белых медведей, встречаются олени, много песцов. Только вот уж поздно, не знаю, сумею ли добраться до него вовремя.

По дороге с ним случилось несчастье — у м. Хрящевого наскочил на мель, карбас опрокинулся и все вещи подмокли. Сам сильно простудился и теперь его поминутно забирала лихорадка. Хотя 1923 год был исключительно благоприятный в смысле льда, но в такое позднее время идти уже не безопасно.

Вышли посмотреть его суденышко — небольшой карбас, нагруженный до верху всякими вещами. Поверх всего собаки всевозможных мастей и размеров. С противоположного берега слышен чей-то заунывный вой. Я это что еще такое?

— У мыса Хрящевого у меня выскочила одна собака.
— Она у вас пропадет.
— Никогда, она все время бежит за мной. А теперь я возьму ее обратно на карбас.

В карбасе он одной рукой умеючи разнимает кучу сцепившихся собак и быстро их размещает, вернее, раскладывает по определенным местам. Все собаки слушаются с первого слова.

Несмотря на наши советы не идти больным в такую позднюю пору на Карскую сторону, он двинулся все-таки дальше и постепенно его маленький серенький парусок потерялся в вечерней мгле.

— Разве не хватает промысла вблизи Маточкина Шара? — спрашивали мы его.
— Нет, хватает, но на Карской стороне интереснее.

Во всем этом есть что-то джек-лондоновское, для многих может быть непонятное».

Добавить комментарий

http://sevprostor.ru/

RelatedPost