Как ученые разграбляли могилы и святилища коренных северян и к чему это приводило

В 1886 — 1954 годах в России жил Владимир Визе — исследователь Русского Севера и, в частности, жизни лопарей.

Шалаш саамов

Шалаш саамов

Саамы

Саамы

В своей публикации «Лопарские сейды», сделанной в 1912 году, он писал много примечательного, но заинтересовало меня вот что:

«Когда мы в первый раз пришли в Ловозерский погост (это было как раз в Петров день, когда лопари, летом живущие в вежах на соседних озерах, съезжаются в погост), кто-то из лопарей пустил слух, что мы «шведы» т. е. разбойники, так как в представлении лопарей шведы и разбойники — синонимы».

Это не удивительно, ведь шведы постоянно нападали на наши территории.

Но тут я хочу затронуть другой момент:

«Мало-помалу мы сумели заслужить их полное доверие и между нами установилась дружба, в самом хорошем смысле этого слова. Не раз лопари оказывали нам серьезную помощь, причем помощь эта оказывалась всегда без всяких корыстолюбивых помыслов, так как финансовые обстоятельства нашей экспедиции были весьма плачевны, что лопарям было хорошо известно. Вместе с дружественными отношениями лопари сделались и более словоохотливыми. Один лопарь говорил мне, что случалось и раньше, что приезжие люди начинали расспрашивать их о том, как в старину деды жили, просили петь и т. п. Да, так мы и станем им все рассказывать! Пришли, сказали «пойте», да и ушли. Нет, ты поживи у нас, дай посмотреть какой-то ты сам есть и, если добрый человек, то, пожалуй, и споем. А то больно ты быстрый!

В таком недоверчивом отношении лопарей к приезжим, в частности к «проферсолам», как они называют ученых исследователей, отчасти виноваты и последние. В 1910 г. вскоре после нас по Умбозеру проезжал один шведский этнограф. На одном из островов Умбозера, он для того, чтобы добыть лопарские скелеты, тайком разрыл лопарское кладбище, причем разрыл не только старые могилы, но и несколько могил, где покоились останки лопарей, которых ныне живущие лопари еще помнили живыми. Конечно, такой поступок должен был глубоко возмутить лопарей, вообще религиозных и суеверных».

Вот это, конечно, примечательно. Вряд ли образованный шведский профессор мог с пренебрежением относиться к захоронениям других людей. Но дело в том, что в те времена представители цивилизованных наций малочисленные народы за равных себе — не считали. И даже Визе называл лопарей первобытными дикарями, что само по себе раскрывает его истинное отношение к ним.

Вот цитата из его же статьи:

«Что почитание камней у приполярных народов, в частности у лопарей, получило особенно большое распространение, объясняется отчасти влиянием окружающей природы. Полярные народы вообще чрезвычайно впечатлительны, тем более что истерия и эпилепсия сильно распространены среди них, что засвидетельствовано многими путешественниками и исследователями и составляет давно известный факт. Эта склонность северных народов к истерии и эпилепсия обусловливается несомненно влиянием длинной полярной ночи и вечного дня полярного лета при весьма неудовлетворительных условиях жизни вообще.

Принимая во внимание общую бедность и однообразие природы дальнего Севера, делается ясным, что причудливые формы гор несомненно должны были влиять на восприимчивую душу дикаря. Только тот, кто сам бывал в Лапландии, видел эти фантастические очертания лапландских скал, озаренных то полуночным солнцем, то северным сиянием, вслушивался в царящее кругом молчание, в котором как бы застыла вся природа, тот поймет, какое огромное влияние эта, иногда чудовищно сказочная природа должна была оказать на первобытного лопаря«.

И такое отношение не было чем-то особенным. Зарубежные исследователи относились к коренным народам севера, пожалуй, даже с большим пренебрежением, для них это были дикари, объекты исследования, неспособные чувствовать также как цивилизованные люди.

Не удивительно, что тот же Роберт Пири, например, не только разграбил эскимосские могилы, добыв оттуда человеческие кости и разные ценности, но и привез даже несколько эскимосов из Гренландии в Нью-Йорк, для того, чтобы показывать их в качестве живых экспонатов.

Кроме моржовых и китовых костей, Пири торговал и человеческими – в 1896 г. Музей Естественной Истории купил у него три эскимосских скелета, собственноручно извлеченных будущим адмиралом из могил.

В 1897 г. Пири вывез из Гренландии шестерых эскимосов, среди которых был мальчик по имени Миник, около 7 лет, и его отец Кисук. Мать Миника умерла еще до путешествия. Тем самым Пири стремился угодить Музею Естественной Истории, президент которого, Морис Джессап, был основным спонсором Пири. Эскимосы были нужны музею для исследований в области антропологии.

Это все закончилось трагически:

По прибытию в Нью-Йорк Пири демонстрировал эскимосов за 25 центов всем желающим прямо на борту судна, заработав тем самым около 7500 долларов. Передав эскимосов музею, Пири больше не интересовался их судьбой. Однако жизнь в городе оказалась опасной для обитателей Арктики, не приспособленные к болезням белых людей, эскимосы умирали один за другим. Умер и отец Миника, мальчик остался в Нью-Йорке один и рос в семье сотрудника музея, окончил школу.

В 1906 г. Миник обнаружил в экспозиции музея скелет своего отца. Там же находился его каяк, ружье и нож. Мрачное открытие стало душевной травмой для ребенка – он был уверен, что отца похоронили подобающим образом, тогда как в действительности похороны были сымитированы, чтобы его успокоить.

История стала достоянием гласности и шокировала общество – нью-йоркские газеты вышли под заголовком «Отдайте мне кости моего отца».»

Да, причины подобного отношения могут быть частично понятны. Сейчас, конечно, странно читать, как Визе называл лопарей «дикарями» и «первобытными народами», но, что уж скрывать, в самом деле тогда интеллектуальный, культурный, технический разрыв между кочующими народами севера и людьми — живущими в цивилизации, был очень велик. А вот после того, как при СССР всех представителей малых народов стали принудительно окультуривать и образовывать, разница исчезла.

А вот еще 2 истории, которые касаются уже священных языческих идолов

И закончились они не просто трагически, а даже мистически:

Итак, 6 апреля 1866 года в селе Юрома Мезенского уезда Архангельской губернии в семье деревенского священника родился будущий художник, фотограф, исследователь севера — Николай Авенирович Шабунин.

К старине, к русской культуре он относился крайне бережно и даже сетовал в своей книге «Северный край и его жизнь», что, мол:

«…Во всем замечается наклонность к сокрушению и уничтожению старины, вместо того, что было когда-то заветным, дорогим и священным, к чему с благоговением относились и чтили…»

Правда, это благоговение его относилось лишь к православной, но не к языческой культуре и вере.

Его всегда влек Север, откуда он привозил не только зарисовки, но и множество фотографий, запечатлевших церкви, постройки, занятия коренного населения. Также он делал наброски своеобразной жизни, обычаев и обрядов самоедов (ненцев), явно сильно интересуясь ими.

В поездках он также собирал материальные коллекции (украшения, одежду, предметы быта жителей Русского Севера), и впоследствии сдавал их в Этнографический музей Санкт-Петербурга. Но их ему или дарили, или продавали.

Иначе дело обстояло с предметами религиозного культа ненцев, конечно, добровольно они бы своих идолов не отдали. Поэтому он их просто по сути украл, когда в январе 1906 года, в одну из последних поездок на Север, посетил сакральное для ненцев место — Козьмин перелесок.

Впоследствии об этом Мезенский краевед Н.А. Окладников писал:

    … святилище было подвергнуто новому разорению. На сей раз это совершил сын мезенского священника художник Николай Шабунин, приезжавший в Мезень на побывку из Санкт-Петербурга. Он собрал всех божков, некоторые более сохранившиеся предметы и вещи, даже те, которые вросли в дерево и которые, во избежание порчи, пришлось отделить вместе с кусками дерева, и всё собранное, около 3-х возов, отправил в Петербург на имя одного из известных археологов.

Спустя год после разорения рощи, 27 февраля 1907 года Шабунин умер, и ненцы связали его смерть с местью своих богов за учинённое им поругание их святилищ. Мистика?.. Ему было всего 40 лет.

Мастерская Шабунина

Мастерская Шабунина

Русский север (фото Н.А. Шабунина)

Русский север (фото Н.А. Шабунина)

А вот вторая история, практически идентичная первой, но произошедшая в наше время.

Есть такой полярный исследователь — Пётр Владимирович Боярский (начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ)). Он изучает современную Арктику и также как и Шабунин, и многие другие исследователи, собирает найденные артефакты и сдает их в музей.

Так однажды он побывал на Вайгаче, священном ненецком острове, известном несчетным числом идолов, которым издревле поклонялись самоеды. Однако, по мнению Боярского, «уже во втором десятилетии XX века ненцы перестали бывать на Вайгаче с целью совершения языческих ритуалов». Поэтому оставшихся там идолов он решил попросту забрать, раз они, по его мнению, никому там якобы не нужны.

Дальше я буду избирательно цитировать Анатолия Можарова, который лично общался с Боярским, был на Вайгаче и вообще в курсе истории из первых рук:

«Идола решили поместить в музее при НИИ и вывезли в Москву, хотя жители острова пугали их разными бедами, которые идол обязательно должен был обрушить на головы ученых. Но ученые же не суеверны…

Петр Владимирович поместил идола в каюте, возле рабочего стола и однажды ночью проснулся оттого, что на него смотрел стоявший рядом с кроватью ненецкий бог. Если учесть, что кровать и стол в разных комнатах каюты, можно представить, каково было самочувствие Боярского в момент просыпания. Впрочем, зная, что Петр Владимирович никогда не закрывает каюту, находясь в ней, могу предположить, что это кто-то из экспедиции над ним пошутил – все к тому шло. Но история с каверзами идола, подогретая ненецкими рассказами-страшилками, на этом не кончилась.

Рассказывая нам, Боярский мог несколько преувеличивать возможности идола, поскольку обожает, по-моему, творить из своей жизни миф, превращая магией повествования все, что происходит с ним или вокруг него, в знаковые события. И когда он говорил о том, что сотрудники института, как только идол оказался в его стенах, стали чувствовать ни с того, ни с сего сильные головные боли, слабость в теле, слушатели просто обязаны были понять, чьи это происки и что это только начало. Хотя я предпочел бы объяснить все это стечением обстоятельств, геомагнитными бурями, резкой сменой давления. И даже тому неоспоримому факту, что потолок в зале, где стоял идол, вдруг обвалился, поискал бы какое-то вполне материальное объяснение. И дело не в моей недоверчивости к словам Петра Владимировича. Просто, когда нет контрольного эксперимента, невозможно с уверенностью говорить о существовании феномена…

А вот насколько серьезно вся эта чертовщина пошатнула материалистическое (или там христианское) мировоззрение руководства института, могу догадаться, если оно повелело немедленно убрать «виновника» событий с глаз долой, из музея вон. Это, кстати, чуть не стало причиной внезапной гибели плотника, упрятавшего идола в ящик для транспортировки. Во всяком случае он вдруг (конечно же, ни с того, ни с сего) почувствовал страшную боль в туловище и потерял сознание. После этого события идола срочно отправили в Пустозерский музей с просьбой доставить в целости и сохранности на Вайгач. И напуганные рассказами московских коллег пустозерцы не стали даже открывать ящика. С первой оказией идол был доставлен на остров…»

Так этот идол и стоит там, если ничего не изменилось с 2017 года, когда мы были на Вайгаче, — по сей день. К счастью, в наше время по крайней мере обошлось уже без смертельного исхода среди участников событий.

Семиликий идол на Вайгаче

Семиликий идол на Вайгаче

Вайгач

Вайгач

Добавить комментарий

http://sevprostor.ru/